Благодарность — просто тайная надежда на дальнейшее одобрение.

До тех пор, пока мы стремимся помогать людям, мы редко встречаемся с неблагодарностью.

Невелика беда услужить неблагодарному, но большое несчастье — принять услугу от подлеца.

В наказание за первородный грех бог дозволил человеку сотворить кумир из себялюбия, чтобы оно терзало его на всех жизненных путях.

Довольно много людей, презирающих богатство, но мало отдающих его.

Какая это скучная болезнь — оберегать своё здоровье чересчур строгим режимом.

Почему мы запоминаем во всех подробностях, что с нами случилось, но неспособны запомнить, сколько раз мы рассказывали об этом одному и тому же лицу?

Мелочные умы имеют дар говорить много и не сказать ничего.

Телесная боль есть единственное зло, которое рассудок не может ни ослабить, ни исцелить.

Брак — единственная война, во время которой вы спите с врагом.

Великодушие есть рассудок гордости и самое верное средство получения похвал.

Великодушие довольно точно определено своим названием; кроме того, можно сказать, что оно — здравый смысл гордости и самый достойный путь к доброй славе.

Перестав любить, мы радуемся, когда нам изменяют, тем самым освобождая нас от необходимости хранить верность.

В серьёзных делах следует заботиться не столько о том, чтобы создавать благоприятные возможности, сколько в том, чтобы их не упускать.

Наши враги в суждениях о нас гораздо ближе к истине, чем мы сами.

Высокомерие — это, в сущности, та же гордыня, во всеуслышанье заявляющая о своём присутствии.

Нет ничего глупее желания всегда быть умнее всех.

Нет более несносных глупцов, чем те, которые не совсем лишены ума.

Гордость свойственна всем людям; разница лишь в том, как и когда они её проявляют.

Гордыня всегда возмещает свои убытки и ничего не теряет, даже когда отказывается от тщеславия.

Гордыня не хочет быть должницей, а самолюбие не хочет платить.

Гордыня, сыграв в человеческой комедии подряд все роли и словно бы устав от своих уловок и превращений, вдруг является с открытым лицом, высокомерно сорвав с себя маску.

Если бы нас не одолевала гордыня, мы не жаловались бы на гордыню других.

Не доброта, а гордость обычно побуждает нас читать наставления людям, совершившим проступки.

Самое опасное следствие гордыни — это ослепление: оно поддерживает и укрепляет её, мешая нам найти средства, которые облегчили бы наши горести и помогли бы исцелиться от пороков.

У гордости тысяча обличий, но самое искусное и самое обманчивое из них — смирение.

Роскошь и чрезмерная изысканность предрекают верную гибель государству, ибо свидетельствуют о том, что все частные лица пекутся лишь о собственном благе, нисколько не заботясь о благе общественном.

Высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди обычно решаются лишь в присутствии многих свидетелей.

Высшая доблесть и непреодолимая трусость - это крайности, которые встречаются очень редко. Между ними на обширном пространстве располагаются всевозможные оттенки храбрости, такие же разнообразные, как человеческие лица и характеры.<…> страх смерти в какой-то мере ограничивает доблесть.

Высшая доблесть состоит в том, чтобы совершать в одиночестве то, на что люди отваживаются лишь в присутствии многих свидетелей.

Для простого солдата доблесть - это опасное ремесло, за которое он берётся, чтобы снискать себе пропитание.

Все расхваливают свою доброту, но никто не решается похвалить свой ум.

Где конец добру, там начало злу, а где конец злу, там начало добру.

Похвалы за доброту достоин лишь тот человек, у которого хватает твердости характера на то, чтобы иной раз быть злым; в противном случае доброта чаще всего говорит лишь о бездеятельности или о недостатке воли.

Каждый смотрит на свой долг, как на докучливого повелителя, от которого ему хотелось бы избавиться.

Зло, которое мы причиняем, навлекает на нас меньше ненависти и преследований, чем наши достоинства.

Самый верный признак врождённых высоких достоинств — это отсутствие врождённой зависти.

Не доверять друзьям постыднее, нежели быть ими обманутым.

Не замечать охлаждения друзей — значит мало ценить их дружбу.

Цените не то, какое добро делает ваш друг, но цените его готовность сделать вам добро.

Жар дружбы согревает сердце, не сжигая его.

Мы потому так непостоянны в дружбе, что трудно познать свойства души человека и легко познать свойства ума.

Любовь для души любящего означает то же, что душа — для тела, которое она одухотворяет.

Жалость есть ни что иное, как сметливое предусматривание бедствий, могущих постигнуть и нас.

Дальновидный человек должен определить место для каждого из своих желаний и затем осуществлять их по порядку. Наша жадность часто нарушает этот порядок и заставляет нас преследовать одновременно такое множество целей, что в погоне за пустяками мы упускаем существенное.

Мы всего боимся, как и положено смертным, и всего хотим, как будто награждены бессмертием.

Прежде чем сильно чего-то пожелать, следует осведомиться, очень ли счастлив нынешний обладатель желаемого.

Женщины скорее могут преодолеть свою страсть, чем своё кокетство.

На свете немало таких женщин, у которых в жизни не было ни одной любовной связи, но очень мало таких, у которых была только одна.

Влюбленная женщина скорее всего простит большую нескромность, нежели маленькую неверность.

Бывают в жизни положения, выпутаться из которых можно только с помощью изрядной доли безрассудства.

Умеренность в жизни похожа на воздержанность в еде: съел бы ещё, да страшно заболеть.

Завидуют только тому, с кем не надеются сравняться.

Наша зависть всегда живёт дольше, нежели счастье, которому мы завидуем.

Зависть ещё непримеримее, чем ненависть.

Какая это скучная болезнь — оберегать своё здоровье чересчур строгим режимом!

Заблуждение скупых состоит в том, что они считают золото и серебро благами, тогда как это только средства для приобретения благ.

Желание говорить о себе и выказывать свои недостатки лишь с той стороны, с которой это нам всего выгоднее, — вот главная причина нашей искренности.

Не так благотворна истина, как зловредна её видимость.

Ни один льстец не льстит так искусно, как самолюбие.

Никогда гордость не лицемерит так искусно, как скрываясь под личиной смирения.

Высшая ловкость состоит в том, чтобы всему знать истинную цену.

За отвращением ко лжи нередко кроется затаённое желание придать вес нашим утверждениям и внушить благоговейное доверие к нашим словам.

До тех пор, пока мы любим, мы умеем прощать.

Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто её видел.

Как ни приятна любовь, все же ее внешние проявления доставляют нам больше радости, чем она сама.

Любовь одна, но подделок под неё — тысячи.

Любовь, подобно огню, не знает покоя: она перестаёт жить, как только перестаёт надеяться и бояться.

Любовь покрывает своим именем самые разнообразные человеческие отношения, будто бы связанные с нею, хотя на самом деле она участвует в них не более, чем дождь в событиях, происходящих в Венеции.

Многие никогда бы не влюбились, если бы не были наслышаны о любви.

Одинаково трудно угодить и тому, кто любит очень сильно, и тому, кто уже совсем не любит.

Тот, кто излечивается от любви первым, всегда излечивается полнее.

Все жалуются на свою память, но никто не жалуется на свой ум.

Есть люди с достоинствами, но противные, а другие хоть и с недостатками, но вызывают симпатию.

Есть люди, которым на роду написано быть глупцами: они делают глупости не только по собственному желанию, но и по воле судьбы.

Истинно ловкие люди всю жизнь делают вид, что гнушаются хитростью, а на самом деле они просто приберегают её для исключительных случаев, обещающих исключительную выгоду.

Истинно мягкими могут быть только люди с твёрдым характером: у остальных же кажущаяся мягкость — это в действительности просто слабость, которая легко превращается в сварливость.

Как бы ни кичились люди величием своих деяний, последние часто бывают следствием не великих замыслов, а просто случайностью.

Когда люди любят, они прощают.

Люди, верящие в свои достоинства, считают долгом быть несчастными, дабы убедить таким образом и других и себя в том, что судьба ещё не воздала им по заслугам.

Люди иногда называют дружбой совместное время препровождение, взаимную помощь в делах, обмен услугами. Одним словом — такие отношения, где себялюбие надеется что-нибудь выгадать.

Люди не могли бы жить в обществе, если бы не водили друг друга за нос.

Люди не только забывают благодеяния и обиды, но даже склонны ненавидеть своих благодетелей и прощать обидчиков.

Люди часто похваляются самыми преступными страстями, но в зависти, страсти робкой и стыдливой, никто не смеет признаться.

Людская привязанность имеет особенность изменяться с переменой счастья.

Людские ссоры не длились бы так долго, если бы вся вина была на одной стороне.

Мудрец счастлив, довольствуясь немногим, а глупцу всего мало; вот почему почти все люди несчастны.

Порою в обществе совершаются такие перевороты, которые меняют и его судьбы, и вкусы людей.

То, что люди называют добродетелью, — обычно лишь призрак, созданный их вожделениями и носящий столь высокое имя для того, чтобы они могли безнаказанно следовать своим желаниям.

Умеренность счастливых людей проистекает из спокойствия, даруемого неизменной удачей.

Хотя судьбы людей очень несхожи, но некое равновесие в распределении благ и несчастий как бы уравнивает их между собой.

Миром правит судьба и прихоть.

Молодость меняет свои вкусы вследствие горячей крови, а старик сохраняет свои вследствие привычки.

Юношам часто кажется, что они естественны, тогда как на самом деле они просто невоспитанны и грубы.

Если требуется большое искусство, чтобы вовремя высказаться, то немалое искусство состоит и в том, чтобы вовремя промолчать.

Тому, кто не доверяет себе, разумнее всего молчать.

Мудрость для души — то же, что здоровье для тела.

Проявить мудрость в чужих делах куда легче, нежели в своих собственных.

Крушение всех надежд человека приятно и его друзьям и недругам.

В повседневной жизни наши недостатки кажутся порою более привлекательными, чем наши достоинства.

Бессилие есть единственный недостаток, который невозможно исправить.

Величавость — это непостижимое свойство тела, изобретённое для того, чтобы скрыть недостаток ума.

Напускная важность — особая манера себя вести, придуманная для пользы тех, кому приходится скрывать недостаток ума.

Не будь у нас недостатков, нам было бы не так приятно подмечать их у ближних.

Тайное удовольствие от сознания, что люди видят, до чего мы несчастны, нередко примиряет нас с нашими несчастьями.

Вернейший способ быть обманутым — это считать себя умнее других.

Своим недоверием мы оправдываем чужой обман.

Мы любим осуждать людей за то, за что они осуждают нас.

Нигде не найти покоя тому, кто не нашёл его в самом себе.

Высшее здравомыслие наименее здравомыслящих людей состоит в умении покорно следовать разумной указке других.

Обладание несколькими пороками мешает нам предаться всецело одному из них.

Наши поступки словно бы рождаются под счастливой или несчастливой звездой; ей они и обязаны большей частью похвал или порицаний, выпадающих на их долю.

Не следует обижаться на людей, утаивших от нас правду: мы и сами постоянно утаиваем её от себя.

Предательства совершаются чаще всего не по обдуманному намерению, а по слабости характёра.

Легче пренебречь выгодой, чем отказаться от прихоти.

Наши прихоти куда причудливее прихотей судьбы.

Ветер задувает свечу, но раздувает костёр.

Природа, в заботе о нашем счастии, не только разумно устроила органы нашего тела, но ещё подарила нам гордость, — видимо, для того, чтобы избавить нас от печального сознания нашего несовершенства.

Никогда не бывает труднее говорить хорошо, как тогда, когда молчать стыдно.

Разлука ослабляет лёгкое увлечение, но усиливает большую страсть, подобно тому, как ветер гасит свечу, но раздувает пожар.

Каких только похвал не возносят благоразумию! Однако оно не способно уберечь нас даже от ничтожнейших превратностей судьбы.

Все жалуются на свою память, но никто не жалуется на свой разум.

Ревность до некоторой степени разумна и справедлива, ибо она хочет сохранить нам наше достояние или то, что мы считаем таковым, между тем как зависть слепо негодует на то, что какое-то достояние есть и у наших ближних.

Ревность питается сомнениями; она умирает или переходит в неистовство, как только сомнения превращаются в уверенность.

Ревность всегда рождается вместе с любовью, но не всегда вместе с ней умирает.

Скромность — худшая форма тщеславия

Немногим людям дано постичь, что такое смерть; в большинстве случаев на неё идут не по обдуманному намерению, а по глупости и по заведённому обычаю, и люди чаще всего умирают потому, что не могут воспротивиться смерти.

Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.

Лучше смеяться, не будучи счастливым, чем умереть, не посмеявшись.

Можно дать совет, но нельзя дать разума им воспользоваться.

Чаще всего сострадание — это способность увидеть в чужих несчастьях свои собственные, это — предчувствие бедствий, которые могут постигнуть и нас. Мы помогаем людям, чтобы они в свою очередь помогли нам; таким образом, наши услуги сводятся просто к благодеяниям, которые мы загодя оказываем самим себе.

Справедливость умеренного судьи свидетельствует лишь о его любви к своему высокому положению.

У большинства людей любовь к справедливости — это просто боязнь подвергнуться несправедливости.

Любовь к справедливости рождена живейшим беспокойством, как бы кто не отнял у нас нашего достояния; оно-то и побуждает людей так заботливо оберегать интересы ближнего, так уважать их и так усердно избегать несправедливых поступков. Этот страх принуждает их довольствоваться благами, дарованными им по праву рождения или прихоти судьбы, а не будь его, они беспрестанно совершали бы набеги на чужие владения.

Старики потому так любят давать хорошие советы, что уже не способны подавать дурные примеры.

Старость — вот преисподняя для женщин.

Сила всех наших страстей зависит от того, насколько холодна или горяча наша кровь.

Страсти — это единственные ораторы, доводы которых всегда убедительны.

Всё, что посылает нам судьба, мы оцениваем в зависимости от расположения духа.

Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна.

Судьба всё устраивает к выгоде тех, кому она покровительствует.

Судьба порой так искусно подбирает различные людские проступки, что из них рождаются добродетели.

Судьбу считают слепой главным образом те, кому она не дарует удачи.

Только зная наперёд свою судьбу, мы могли бы наперёд поручиться за своё поведение.

Счастье и несчастье человека в такой же степени зависит от его нрава, как и от судьбы.

Как мы можем требовать, чтобы кто-то сохранил нашу тайну, если мы сами не можем её сохранить?

Разновидностей тщеславия столько, что и считать не стоит.

Уверенность в себе составляет основу нашей уверенности в других.

Ум служит нам порою лишь для того, чтобы смело делать глупости.

Учтивость ума заключается в способности думать достойно и утончённо.

Хороший вкус говорит не столько об уме, сколько о ясности суждений.

Упрямство рождено ограниченностью нашего ума: мы неохотно верим тому, что выходит за пределы нашего кругозора.

Философия торжествует над горестями прошлого и будущего, но горести настоящего торжествуют над философией.

У нас не хватает силы характера, чтобы покорно следовать всем велениям рассудка.

Можно быть хитрее другого, но нельзя быть хитрее всех.

В человеческом сердце происходит непрерывная смена страстей, и угасание одной из них почти всегда означает торжество другой.

Гораздо легче узнать человека вообще, чем какого-либо в частности.

Какими бы преимуществами природа ни наделила человека, создать из него героя она может, лишь призвав на помощь судьбу.

Может ли человек с уверенностью сказать, чего он захочет в будущем, если он не способен понять, чего ему хочется сейчас?

О заслугах человека следует судить не по его великим достоинствам, а по тому, как он их применяет.

Себялюбие — это любовь человека к себе и ко всему, что составляет его благо.

Человек никогда не бывает так счастлив или так несчастлив, как это кажется ему самому.

Человек, неспособный на большое преступление, с трудом верит, что другие вполне на него способны.

Скрыть наши истинные чувства труднее, чем изобразить несуществующие.

на другие темы

Благоприличие — наименее важный долг, а соблюдается строже всех других.

Боится презрения лишь тот, кто его заслуживает.

Жажда заслужить расточаемые нам похвалы укрепляет нашу добродетель; таким образом, похвалы нашему уму, доблести и красоте делают нас умнее, доблестнее и красивее.

Изящество для тела — это то же, что здравый смысл для ума.

К новым знакомствам нас обычно толкает не столько усталость от старых или любовь к переменам, сколько неудовольство тем, что люди хорошо знакомые недостаточно нами восхищаются, и надежда на то, что люди мало знакомые будут восхищаться больше.

Кто не способен на великое, тот щепетилен в мелочах.

Ласковость проистекает чаще из тщеславного ума, который ищет хвалителей, нежели из чистого сердца.

Мало обладать выдающимися качествами, надо еще уметь ими пользоваться.

Мы браним себя только для того, чтобы нас похвалили.

Мы всегда побаиваемся показаться на глаза тому, кого любим, после того как нам случилось приволокнуться на стороне.

Наше самолюбие больше страдает, когда порицают наши вкусы, чем когда осуждают наши взгляды.

Ошибочно полагать, что можно обойтись без других, но ещё более ошибочно думать, что другие не могли бы обойтись без нас.

Поистине ловок тот, кто умеет скрывать свою ловкость.

Похвала полезна хотя бы потому, что укрепляет нас в добродетельных намерениях.

Прежде чем мы посвятим своё сердце достижению какой-либо цели, давайте посмотрим, насколько счастливы те, кто уже достиг этой цели.

Умеренность того, кому благоприятствует судьба, — это обычно или боязнь быть осмеянным за чванство, или страх перед потерей приобретённого.

Умеренность — это боязнь зависти или презрения, которые становятся уделом всякого, кто ослеплён своим счастьем; это суетное хвастовство мощью ума.

Чтобы оправдаться в собственных глазах, мы нередко убеждаем себя, что не в силах достичь цели. На самом же деле мы не бессильны, а безвольны.

Я хочу есть и спать.